КАК ГОВОРИЛИ У НАС ДОМА

М.А.РЕФОРМАТСКАЯ

М.А.Реформатская на выставке книг из библиотеки Г.О.Винокура. РГГУ, ноябрь 1996 г. (Фото М.В.Прокопович)

В детские годы я была окружена повышенным вниманием взрослых и объясняла это обстоятельствами и особым духом времени, когда я появилась на свет. Долгожданный, поздний и трудно доставшийся немолодым родителям ребенок (трижды погибающая фарфоровая куколка, задохлик, по словам Александра Александровича Реформатского (далее – А.А.), которому пришлось вколоть отцовскую кровь: После этой операции Машка стала оживать и вытянулась в такую даму, что не дай бог!). Потешное дитя, подле которого можно оттаять душой, забыться людям предвоенных и военных лихолетий, а под видом игры с ним немножко подурачиться и самим взрослым, усталым от перенапряжения и натиска внешнего мира. Но позднее я поняла, что в восторженном отцовстве А.А. присутствовал еще один подспудный оттенок – азарт профессионала. Уже сложившийся ученый-лингвист, влюбленный в язык как предмет своей науки, сорокалетний А.А. получил счастливую возможность прямо у себя под боком пристально наблюдать за рождением и развитием речи подрастающего существа. Вот это улавливание первых звуков, слов, обнажение азов языкового механизма и даже формирующее участие в этом процессе, как бы пролепливание своей рукой становящейся речи наполняло союз отца и маленькой дочери невероятным энтузиазмом, вылившимся однажды в такое признание: «Папочка! Я тебя люблю больше мамы и больше Пушкина!».

Прислушиваясь к моей комичной детской речи (комик китайский), А.А. словно проверял известные ему законы языка. А.А. вел записи несуразностей моей детской речи, кое-что из этого включал в качестве примеров в читаемый им курс «Введение в языковедение», а в 1960 году обработал, озаглавив «Маша. От 2-х до 10-ти», и распределил по трем графам: 1) словечки и формы; 2) наблюдения; 3) ситуации и выдумки. Экземпляр этой рукописи, названной «карточками, взятыми сразу с натуры», со стихотворным сопровождением «Envoi» был преподнесен 7 января 1961  г. ко дню рождения маме Надежде Васильевне Реформатской: Мама! Все эти забавные даты / Записывал я на ходу, невзначай, / Когда нас бомбили, и шли все в солдаты, / И не было водки, и чай был не в чай...

Особенно заботила А.А. моя устная речь, менее – письменная. Все, что касалось звуковой стороны слова, А.А. возводил в абсолютный закон, а нарушение его почти приравнивал к этическим проступкам. Как фонетист А.А. хорошо знал устройство органов речи, и лучшую, по его признанию, лекцию на эту тему он прочел студентам Горпеда в 1939  г., когда я тяжело болела дифтеритом (поражением гортани), как раз в день произошедшего в болезни кризиса. «Читал лекцию с юмором. Тема: “Классификация согласных” – хохотали они (девки) до упаду. Чудно!». От времени работы в Горпеде в годы войны сохранилась фотография: А.А. в зимнем пальто на лекторской кафедре, вид вдохновенный, в глазах – озорство, в руке – мелок, а на доске начертано священное слово фонема.

А.А.Реформатский в день своего шестидесятилетия. 1960 г. (Фото Р.М.Фрумкина)

А.А. упорно бился над моей дикцией и произношением обычно трудных для малышей звуков: с, ш, л, р; отрабатывал нескончаемыми упражнениями наследственно слабое место в выговоре мамы л и р. До сих пор у меня в ушах: лампа, лом, логово или трубка, дробь, дрянь, крот – и поддразнивание мамы, у которой часто одинаково получалось класс – квас, лодка – водка. Так и вижу себя сидящей на коленях папы, всматривающегося в мой шевелящийся рот. Более всего помню, как вбивалось в меня московское произношение. Поборником его А.А. был таким же рьяным, как в отстаивании принципов МФШ (Московской фонологической школы. – Прим. ред.). За образец правильного произношения почитались актеры Малого театра (знаменитые «старухи» Турчанинова, Рыжова, Массалитинова, часто выступавшие в те поры по радио), любимый учитель Д.Н.  Ушаков – Шер Метр (называемый мной «дедушка Шер»), знаток истории Малого театра С.К.   Шамбинаго, который всех (по словам А.А.), кто ему был любезен, звал «голубок!». Кнутом и пряником папе удалось внушить мне на всю жизнь заветы по части старомосковского произношения. Я исправно говорю: маленькъй, плюгавенькъй, Реформатскъй; дощ, дож’ж’и, пож’ж’е, уеж’ж’ает; млатше, лутше; безошибошно, молошная, межеумошный, проверошная (даже профессиональный термин строешно-балошная конструкция); застегъвать, пристукъвать; жиркое, шинтрапа, шитёр; дефьки, юпьки, булафьки; Михал Сергеич, Андревна, Кузьминишна.

Более жестокого удара я не могла нанести отцу, как отказаться выполнять его языковые требования. «Вот возьму и буду кий говорить», – грозила я в сердцах во время ссоры. В моем сознании тогда граница языков проходила именно через подобные ощущаемые на слух различия. «Украинцы такие же, как русские, только кий говорят», – заключала я. Или: «Папа, если бы Черчилль по-русскому говорил, то, наверное, конечно, а не конешно?».

Фрагмент воспоминаний публикуется по кн.:
Язык и личность / Отв. ред. Д.Н. Шмелев. М.: Наука, 1989.